Тишина, за которую платят
Кабинет на седьмом этаже был устроен так, чтобы в нём было неудобно врать. Ничего лишнего: два кресла, низкий стол, напольные часы, отсчитывающие время слишком отчётливо. Свет падал сбоку, тёплый и янтарный, и в нём было видно каждое движение лица.
Настя пришла сюда во второй раз. В первый она проговорила сорок минут и не сказала ничего.
— Вы снова молчите, — Александр не торопил. Он вообще никогда не торопил, и это раздражало сильнее всего. — Четыре минуты. Я считаю не для того, чтобы упрекнуть. Просто хочу, чтобы вы заметили, сколько сил уходит у вас на молчание.
Голос у него был низкий и ровный. Ни одной лишней интонации — ни сочувствия, ни любопытства. Именно это ровное отсутствие реакции Настя и приехала сюда испытать.
— Я плачу за час, — сказала она. — Могу молчать хоть весь.
— Можете. — Он даже не улыбнулся. — Но вы приехали через весь город в дождь не для того, чтобы посидеть в тишине.
Она подняла глаза. Серый костюм, часы на сильном запястье, спокойные руки на подлокотниках. Ни один мужчина в её жизни не сидел напротив неё вот так — не оценивая, не примеряясь, не подсчитывая шансы. Это было почти оскорбительно.
— Хорошо. — Настя откинулась на спинку дивана. — Я слишком люблю секс. Настолько, что это перестало быть удовольствием и стало работой. Я не могу пройти мимо. Такси, чужая лестничная клетка, гостиная, где за стеной спят люди. Мне не нужен роман. Мне нужно, чтобы кто-то не выдержал.
— Не выдержал чего?
— Себя. — Она пожала плечами. — Мужчины очень уверены в своих границах, пока границы не проверишь.
Александр сделал короткую пометку. Ровно одну.
— И как часто они выдерживают?
— Никогда, — сказала Настя. — Ни один.
Проверка
Он положил блокнот на стол — не отбросил, а именно положил, аккуратно, как кладут инструмент, который больше не понадобится.
— Анастасия, — сказал он, и она отметила это «Анастасия», полное имя, дистанцию длиной в три лишних слога. — Вы сейчас описали не влечение. Вы описали проверку. Каждый раз одну и ту же. Вам не нужен секс, вам нужно доказательство.
— Доказательство чего?
— Что держаться незачем. Что все одинаковые, и, значит, вам не в чем себя упрекнуть.
Настя молчала. Часы отсчитали четырнадцать ударов, прежде чем она нашла, что ответить, и ответ вышел не тот, который она собиралась дать.
— Вы очень уверены в себе, — сказала она.
— Я уверен в процедуре. Это разные вещи.
— А в себе?
Он не ответил сразу. Секунда — и она поняла, что нашла шов.
Настя медленно подтянула ногу и поставила каблук на край дивана. Подол короткого чёрного платья скользнул вверх сам, без её помощи, открывая кружевную резинку чулка и полосу голой кожи над ней. Она смотрела ему в лицо, а не вниз. Смотреть вниз было бы просьбой. Она не просила.
Взгляд Александра не дрогнул. Но кадык дёрнулся один раз, и пальцы на подлокотнике легли иначе.
— Вы понимаете, что сейчас делаете, — сказал он. Не вопрос.
— Понимаю. — Настя развела колени чуть шире. Под платьем не было ничего. Она знала это с утра, знала в лифте, знала все сорок минут прошлой недели. — И вы понимаете. Разница между нами в том, что я это признаю вслух.
Кто кого лечит
Он встал. Она ждала, что он подойдёт к столу, к двери, к чему угодно, что позволит вернуть дистанцию. Вместо этого Александр сделал два шага и сел рядом с ней на диван — так близко, что она почувствовала тепло через ткань.
— Я скажу это один раз, — произнёс он, и голос у него сел на полтона. — Если мы перейдём черту, я перестану быть вашим психологом. Не на час — совсем. Вы потеряете единственного человека, который не хочет от вас ничего.
Настя повернула голову. Их лица оказались слишком близко.
— Я знаю, — сказала она.
— И всё равно.
— И всё равно.
Она положила ладонь ему на бедро и повела выше, не спеша, давая ему все возможные секунды, чтобы остановить её. Он не остановил. Под плотной тканью брюк её пальцы нашли твёрдую, тяжёлую выпуклость — он был возбуждён давно, может быть, все четыре минуты её молчания. Настя сжала ладонь, и Александр выдохнул сквозь зубы — первый неровный звук за два приёма.
— Вот, — тихо сказала она. — Слышите? Это и есть мой диагноз.
Он взял её лицо в ладонь — не грубо, но так, что она замолчала, — и поцеловал.
Поцелуй вышел не терпеливым. Он был как продолжение спора, который она выиграла и который ему всё ещё хотелось вести: язык, зубы на нижней губе, ладонь, ушедшая с её щеки на горло и ниже. Пуговицы на её платье он не расстегнул — стянул ворот вниз, освобождая тяжёлую грудь, и накрыл её всей ладонью, сжимая так, что Настя коротко застонала ему в рот.
Без протокола
— Встань, — сказал он.
Она встала. Он развернул её лицом к спинке дивана и надавил между лопаток, заставляя наклониться. Платье задралось само. Настя упёрлась локтями в кожаную спинку и слышала за спиной его дыхание, звук пряжки, шорох ткани, — и это ожидание было почти невыносимее самого прикосновения.
Он вошёл в неё одним движением, до конца, и Настя вскрикнула в подушку дивана. Он был крупный и горячий, и растянул её так, что первые несколько секунд она просто дышала, приноравливаясь. Ладони Александра легли на её бёдра и держали крепко, без нежности.
Потом он начал двигаться, и в кабинете стало очень шумно.
Влажные, хлёсткие удары тел заглушали часы. Настя подавалась назад на каждый толчок, и каждый доставал глубоко, до той точки, от которой у неё темнело в глазах. Она слышала свой голос будто со стороны — низкий, бесстыдный, срывающийся. За стеной был коридор, за коридором — приёмная, где сидела администратор, и мысль об этом только разгоняла её сильнее.
— Смотри на часы, — выдохнул он ей в затылок.
Настя подняла голову. Стрелка ползла к сорока пяти минутам.
— У нас ещё девять минут, Анастасия.
— Александр, — сказала она.
Он замер на полудвижении. Впервые за всё время она назвала его по имени, и это подействовало сильнее, чем всё, что она сделала до сих пор. Через секунду он снова двинулся — быстрее, злее, потеряв весь остаток ритма, — и Настя поняла, что победила окончательно.
Диагноз
Он перевернул её на спину прямо на диване, закинул её ноги себе на плечи и вошёл снова. Так было глубже, и Настя уже не пыталась быть тихой. Её каблуки скользили по его лопаткам, спина выгибалась, а он держал её за бёдра и вбивал в кожаное сиденье, глядя ей в лицо — тем же внимательным взглядом, каким смотрел, когда она говорила о своих страхах.
Именно этот взгляд её и добил.
Оргазм накрыл её длинной, выкручивающей волной, и она сжалась вокруг него так, что он не выдержал следом: три коротких, тяжёлых движения — и он излился глубоко внутрь, уронив голову ей на плечо. Настя лежала под ним, чувствуя, как по бедру медленно течёт горячее, и смеялась беззвучно, одними плечами.
Часы отбили сорок пять минут.
Александр поднялся, привёл себя в порядок и подал ей руку. Настя села, поправила платье, собрала волосы. За две минуты кабинет снова стал кабинетом.
— Итак, — сказала она, застёгивая сумочку. — Ваше профессиональное заключение?
Он посмотрел на неё долго.
— Что вы были правы, — сказал он наконец. — Ни один не выдерживает.
— Значит, я здорова.
— Нет. — Александр открыл ей дверь. — Значит, вы всё ещё ищете того, кто выдержит. И, боюсь, Анастасия, вы будете искать очень долго.
Настя вышла в коридор, кивнула администратору и вызвала лифт. На седьмом этаже было тихо. Она поймала своё отражение в зеркальной стене кабины — растрёпанная, довольная, с горящими скулами — и впервые за долгое время не узнала в нём ничего проблемного.
Записываться на третий приём она не стала.